Неточные совпадения
Увидев нас,
папа только сказал...
— Нет, меня сердит, — продолжал
папа, взяв в руку пирожок, но держа его на таком расстоянии, чтобы maman не могла достать его, — нет, меня сердит, когда я
вижу, что люди умные и образованные вдаются в обман.
Зачем Володя делал мне знаки, которые все
видели и которые не могли помочь мне? зачем эта противная княжна так посмотрела на мои ноги? зачем Сонечка… она милочка; но зачем она улыбалась в это время? зачем
папа покраснел и схватил меня за руку?
Он кинул на счеты три тысячи и с минуту молчал, посматривая то на счеты, то в глаза
папа, с таким выражением: «Вы сами
видите, как это мало! Да и на сене опять-таки проторгуем, коли его теперь продавать, вы сами изволите знать…»
— Ничего,
папа, — отвечала Долли, понимая, что речь идет о муже. — Всё ездит, я его почти не
вижу, — не могла она не прибавить с насмешливою улыбкой.
— Да, очень весело было,
папа, — сказал Сережа, садясь боком на стуле и качая его, что было запрещено. — Я
видел Наденьку (Наденька была воспитывавшаяся у Лидии Ивановны ее племянница). Она мне сказала, что вам дали звезду новую. Вы рады,
папа?
Клим Самгин замедлил шаг, оглянулся, желая
видеть лицо человека, сказавшего за его спиною нужное слово; вплоть к нему шли двое: коренастый, плохо одетый старик с окладистой бородой и угрюмым взглядом воспаленных глаз и человек лет тридцати, небритый, черноусый, с большим носом и веселыми глазами, тоже бедно одетый, в замазанном, черном полушубке, в сибирской
папахе.
— Я еще вчера, когда они ругались,
видела, что она сошла с ума. Почему не
папа? Он всегда пьяный…
— Приехала сегодня из Петербурга и едва не попала на бомбу; говорит, что
видела террориста, ехал на серой лошади, в шубе, в
папахе. Ну, это, наверное, воображение, а не террорист. Да и по времени не выходит, чтоб она могла наскочить на взрыв. Губернатор-то — дядя мужа ее. Заезжала я к ней, — лежит, нездорова, устала.
Имел удовольствие
видеть его: между нами говоря — нахал и, как все столичные карьеристы, не пожалеет ни
папу, ни маму.
— Ах,
папа! Я ведь знаю, что тебе новый доктор про меня сказал… Я ведь
видел! — воскликнул Илюша и опять крепко, изо всей силы прижал их обоих к себе, спрятав на плече у
папы свое лицо.
«
Папа, говорит,
папа!» — «Что?» — говорю ему; глазенки,
вижу, у него сверкают.
— «
Папа, говорит,
папа, я его повалю, как большой буду, я ему саблю выбью своей саблей, брошусь на него, повалю его, замахнусь на него саблей и скажу ему: мог бы сейчас убить, но прощаю тебя, вот тебе!»
Видите,
видите, сударь, какой процессик в головке-то его произошел в эти два дня, это он день и ночь об этом именно мщении с саблей думал и ночью, должно быть, об этом бредил-с.
Он
видел, что заронил в нее сомнения, что эти сомнения — гамлетовские. Он читал их у ней в сердце: «В самом ли деле я живу так, как нужно? Не жертвую ли я чем-нибудь живым, человеческим, этой мертвой гордости моего рода и круга, этим приличиям? Ведь надо сознаться, что мне иногда бывает скучно с тетками, с
папа и с Catherine… Один только cousin Райский…»
—
Папа стоял у камина и грелся. Я посмотрела на него и думала, что он взглянет на меня ласково: мне бы легче было. Но он старался не глядеть на меня; бедняжка боялся maman, а я
видела, что ему было жалко. Он все жевал губами: он это всегда делает в ажитации, вы знаете.
— Да,
вижу и жалею: ma tante, Надежда Васильевна, постоянно жалуется на тик, а
папа на приливы…
—
Видите, мой милый, — сказала бабушка, обращаясь к
папа, когда Гаша, продолжая ворчать, вышла из комнаты, — как со мной говорят в моем доме?
Папа вошел в комнату скорыми маленькими шажками и подошел к Любочке, которая перестала играть,
увидев его.
Детское чувство безусловного уважения ко всем старшим, и в особенности к
папа, было так сильно во мне, что ум мой бессознательно отказывался выводить какие бы то ни было заключения из того, что я
видел. Я чувствовал, что
папа должен жить в сфере совершенно особенной, прекрасной, недоступной и непостижимой для меня, и что стараться проникать тайны его жизни было бы с моей стороны чем-то вроде святотатства.
— Если человек, которому я отдала все, хороший человек, то он и так будет любить меня всегда… Если он дурной человек, — мне же лучше: я всегда могу уйти от него, и моих детей никто не смеет отнять от меня!.. Я не хочу лжи,
папа… Мне будет тяжело первое время, но потом все это пройдет. Мы будем жить хорошо,
папа… честно жить. Ты
увидишь все и простишь меня.
—
Папа, милый… прости меня! — вскрикнула она, кидаясь на колени перед отцом. Она не испугалась его гнева, но эти слезы отняли у нее последний остаток энергии, и она с детской покорностью припала своей русой головой к отцовской руке. —
Папа,
папа… Ведь я тебя
вижу, может быть, в последний раз! Голубчик,
папа, милый
папа…
—
Папа, я неспособна к этому чувству… да. Я знаю, что это бывает и что все девушки мечтают об этом, но, к сожалению, я решительно не способна к такому чувству. Назови это уродством, но ведь бывают люди глухие, хромые, слепые, вообще калеки. Значит, по аналогии, должны быть и нравственные калеки, у которых недостает самых законных чувств. Как
видишь, я совсем не желаю обманывать себя. Ведь я тоже средний человек,
папа… У меня ум перевешивает все, и я вперед отравлю всякое чувство.
— Нельзя, долго нельзя… в этом уж я виновата… Я
вижу, что это теперь совсем невозможно… Мы будем встречаться иногда у
папа…
Видите, голубчик, славный мой
папа, — вы позволите мне вас назвать
папой, — не только отцу с сыном, но и всякому нельзя говорить с третьим лицом о своих отношениях к женщине, даже самых чистейших!
— А!
видишь, я тебе, гадкая Женька, делаю визит первая. Не говори, что я аристократка, — ну, поцелуй меня еще, еще. Ангел ты мой! Как я о тебе соскучилась — сил моих не было ждать, пока ты приедешь. У нас гостей полон дом, скука смертельная, просилась, просилась к тебе — не пускают.
Папа приехал с поля, я села в его кабриолет покататься, да вот и прикатила к тебе.
— Это ключницы Настасьи забава! — кивнул на мальчика головой граф после двойной паузы. — Скучно ей по зимам в Грузине, вот и завела себе сироту, подкидыша… Кого не
увидит, все
папа кричит — такая уж его сиротская доля.
— Я,
папа, непременно поеду за границу, — мечтала вслух одушевлявшаяся Нюрочка. — Все
увижу своими глазами.
И надобно
видеть, как он принимается иногда поучать меня — ну, точь-в-точь он патриарх, а я малый ребенок, который, кроме «
папы» да «мамы», говорить ничего не умеет… так, знаешь, благосклонно, не сердясь.
Отношения между
папой и мамой были редко-хорошие. Мы никогда не
видели, чтоб они ссорились, разве только спорили иногда повышенными голосами. Думаю, — не могло все-таки совсем быть без ссор; но проходили они за нашими глазами. Центром дома был
папа. Он являлся для всех высшим авторитетом, для нас — высшим судьею и карателем.
Должно быть, очень глубоко мне тогда вошло в душу настроение отца, потому что я и теперь часто
вижу все один и тот же сон: мы все опять вместе, в родном тульском доме, смеемся, радуемся, но
папы нет.
Папа утром прошел мимо меня, как будто не
видя. И несколько дней совсем не замечал меня, в моем присутствии его лицо становилось каменно-неподвижным. Наконец, дня через четыре, когда я вечером пришел к нему прощаться, он, как все эти дни, холодно и неохотно ответил на мой поцелуй и потом сказал...
Вечером, уже после ужина, я сидел у себя в комнат Вдруг дверь стремительно раскрылась, и вошел
папа. Никогда я его таким не
видел: он превосходно владел собою в самом сильном гневе говорил спокойно и сдержанно. Но тут он шатался от бешенства, глаза горели, грудь тяжело дышала.
И вместе с тем была у мамы как будто большая любовь к жизни (у
папы ее совсем не было) и способность
видеть в будущем все лучшее (тоже не было у
папы). И еще одну мелочь ярко помню о маме: ела она удивительно вкусно. Когда мы скоромничали, а она ела постное, нам наше скоромное казалось невкусным, — с таким заражающим аппетитом она ела свои щи с грибами и черную кашу с коричневым хрустящим луком, поджаренным на постном масле.
Любы Конопацкой мне больше не удалось
видеть. Они были все на даче. Накануне нашего отъезда мама заказала в церкви Петра и Павла напутственный молебен. И горячо молилась, все время стоя на коленях, устремив на образ светившиеся внутренним светом, полные слез глаза, крепко вжимая пальцы в лоб, грудь и плечи. Я знал, о чем так горячо молилась мама, отчего так волновался все время
папа: как бы я в Петербурге не подпал под влияние нигилистов-революционеров и не испортил себе будущего.
Впрочем,
папа и сам, по-видимому, скоро
увидел бесплодность своей попытки, и последний год гимназической жизни я уже жил в своей комнате один.
Папа к обрядам относился равнодушно,
видел в них только воспитывающее душу значение, но в православие не переходил.
Папа был недоволен мною, но,
видя мое страшное огорчение, утешал меня, говоря, что, как это ни скверно, еще все дело можно поправить, ежели я перейду на другой факультет.
Я не хотел
видеть отца в эту минуту и отошел от двери; но Любочка пришла за мною и сказала, что
папа меня спрашивает.
Я теперь только начал понимать отца, — продолжал Володя (то, что он называл его отцом, а не
папа, больно кольнуло меня), — что он прекрасный человек, добр и умен, но такого легкомыслия и ветренности… это удивительно! он не может
видеть хладнокровно женщину.
По этим данным я в детстве составил себе такое твердое и ясное понятие о том, что Епифановы наши враги, которые готовы зарезать или задушить не только
папа, но и сына его, ежели бы он им попался, и что они в буквальном смысле черные люди, что,
увидев в год кончины матушки Авдотью Васильевну Епифанову, la belle Flamande, ухаживающей за матушкой, я с трудом мог поверить тому, что она была из семейства черных людей, и все-таки удержал об этом семействе самое низкое понятие.
Это еще до того времени, когда я на дрожках сидел,
папа, и ты меня
видел; это я другой раз, по другой записке к Кате тогда ехал.
— Ах, да… Виноват, я совсем не заметил тебя, — рассеянно проговорил Платон Васильич. — Я что-то хуже и хуже
вижу с каждым днем… А ты выросла. Да… Совсем уж взрослая барышня, невеста. А что
папа? Я его что-то давно не
вижу у нас?
— Если бы твой
папа увидел теперь нас, он просто приколотил бы и тебя и меня…
—
Папа будет очень рад вас
видеть, — сказала она после того, как ее муж и его гость утолили первый аппетит.
— Славно! — сказал невысокий казачонок в белой
папахе, близко подходя со двора к Оленину: — я
видел, славно!
Папа третьего дня был в городе и
видел, как он откуда-то ехал на извозчике.
На суде близость товарищей привела Каширина в себя, и он снова, на мгновение,
увидел людей: сидят и судят его и что-то говорят на человеческом языке, слушают и как будто понимают. Но уже на свидании с матерью он, с ужасом человека, который начинает сходить с ума и понимает это, почувствовал ярко, что эта старая женщина в черном платочке — просто искусно сделанная механическая кукла, вроде тех, которые говорят: «
папа», «мама», но только лучше сделанная. Старался говорить с нею, а сам, вздрагивая, думал...
У тех был хоть внешний религиозный закон, из-за исполнения которого они могли не
видеть своих обязанностей по отношению своих близких, да и обязанности-то эти были тогда еще неясно указаны; в наше же время, во-первых, нет такого религиозного закона, который освобождал бы людей от их обязанностей к близким, всем без различия (я не считаю тех грубых и глупых людей, которые думают еще и теперь, что таинства или разрешение
папы могут разрешать их грехи); напротив, тот евангельский закон, который в том или другом виде мы все исповедуем, прямо указывает на эти обязанности, и кроме того эти самые обязанности, которые тогда в туманных выражениях были высказаны только некоторыми пророками, теперь уже так ясно высказаны, что стали такими труизмами, что их повторяют гимназисты и фельетонисты.
— А хоть бы и так — опять-таки он не прав. Попросил раз прощенья,
видит, что
папа не прощает, — и в другой раз попроси!
Ненасытные мечты последних уже шли далее; они уже
видели всю Россию обращенною в римское католичество и находящейся под властью его святейшества
папы.